А вскоре Амбал сам заявился к пахану на разборку: обставил дом тачками с бритоголовыми уродами – рыл пятьдесят с собой привез, сам зашел в дом, стал рядышком и сорвал кольцо с гранаты:

– Хочешь жить – живи, не хочешь – умирай!

Крест дал слабину и выбрал жизнь, потому это воспоминание было ему особенно неприятно. Если следовать старым правилам и традициям, следовало сказать наглецу так:

– Ты мне, форшмак козлиный, загадки не загадывай! Если гром достал, дуру не гони! Делай, что можешь! А я посмотрю...

И посмотреть, что будет. Хватит у того характера, разожмет пальцы – и оба поднимутся на воздух. Не хватит – подожмет хвост, потеряет лицо, тут ему и конец... Но Крест дал слабину, и Амбал ушел победителем...

– Что же выходит? – зловеще сказал Крест. – Ничейная мокрушная группа появилась, вы ничего не знаете и ждете, пока нас опять мочить начнут? Как Короля и Гангрену?

– Такого уже не будет, – высказался Серый. – Все помнят, чем этот Амбал закончил!

Конец «отморозка» действительно оказался ужасным: его и его ближайших приятелей порезали в куски, остальные разбежались, загремели в зону или не без помощи воров бесследно исчезли. Но это не было торжеством воровского «закона». Все знали, хотя и не говорили об этом вслух: Амбалу отомстили за убитого милиционера, друга Лиса, у которого в криминальном мире была пугающая репутация.

– Надеешься, что и этих Лис уберет? – холодно спросил Крест. – Он у тебя не в обязаловке! У него свои расклады, у тебя – свои! После Джафара надо нам этими хренами заняться!

– Давай вначале с Джафаром разберемся, – напомнил Север.

Крест, соглашаясь, кивнул:

– Хромой пойдет, лично позовет Валета, он обидчивый, надо уважение показать. Серый Битку передаст... Подготовка предстоящей сходки продолжалась.

У каждого времени – свои кумиры и свои ценности. Канули в Лету замшелые идеологические догмы – главные святыни коммунистической эры, вытеснившие за десятилетия промывания мозгов «так называемые общечеловеческие ценности»: совестливость, честь и достоинство, порядочность, честность. Теперь на пьедестале открыто царил золотой телец, «его величество чистоган», словно перенесенный с бездуховного прогнившего Запада в самом беззастенчивом и ненасытном варианте.